Г. · С. · Злотин

Круг желанных — безмолвен,
Краснобаи — постылы,
Я ничуть не злословлю,
Просто кончились силы.


Век ли жажду терзать мне
Каплей в море? Доколе
Следовать Ариадне,
Возвращаясь на волю?


Меряй строго по нитке,
Вей речей паутинку,
А то вишь какой прыткий —
— Хочет больше судьбинку.


Вот наступит черёд твой,
Схлынет жажда общенья,
И хоть будешь ты мёртвой,
Отложишь попеченья,


Да зато примиришься
С тишиною пространства.
Суета суеты вся —
— Вестибюль постоянства.


Что казниться? Вины
Нет ничьей. Спи-ка смирно,
Милые — холодны,
Пустозвоны — настырны.


LA, July 8, 2009

Истемна воззвах к Тебе, мой Свете,
Изведи мне душу из тюрьмы,
Да, родившись о Твоём завете,
Убегу из этой лютой тьмы.

Ты вдохнул в меня свободу воли,
Научил делить добро и зло,
Так сними же муку этой боли,
Что чернит горячкою чело.

Если хочешь, исцели мя, Спасе,
Струпья страха Ты с меня сними,
Нищетою духа препоясай,
И Твоей любовью премени.

Из души, уныньем изъязвлéнной,
Гнева вынь жестокие ножи,
Сердце сокрушенно и смиренно,
Жизнодавче, не уничижи.


LA, July 7, 2009

У дальних осеней — наряд
Пылающего шёлку,
А здесь природа сходит в ад
Незримо, втихомолку.

Так полон соком изумруд
Вселетошнего чуда —
— Кто загрустит, когда умрут
Опавших листьев груды?

Кому их одинокий тлен
Внезапно сердце стиснет,
Когда они лежат у стен,
Как неугодных письма?

Земли-оливки хризолит
Хвалит победу жизни,
Один вечерний свет разлит
В безмолвной укоризне.

Но есть ли дело зеленям
До боли увяданья,
Когда кругом — весенний гам,
И не слыхать прощанья?


LA, July 4, 2009

Пусть затихает зов
Воспоминаний детства,
Самое их соседство —
— Словно покров.

Лишь обернись,
Милым навылет ранясь,
Как запрокинется память
В медную высь.

Хвойных колонн
Тёплые базилики
Перемежают блики
Света, клики ворон,

Полдень поник,
Чайки требуют корма,
Сушится после шторма
Белый плавник,

Мускулы сосен, дюн
Муравьиная крепость,
Пляж внакладку, нагретость
Пресных лагун…

Баловень-океан
И балтийское лето,
Вас кутает Лета
В молчаливый туман,

Там в небескай,
Сопределен отчизне,
Близок минувшей жизни
Мой ласковый край.


July 2, 2009

Чин естества



Не упраздняй ни чина естества,
Ни герба пополуденной полыни,
Ни полыньи раскинувшейся сини
Над соснами, где ласточек молва.

Позволь порывам ветра помести
По заводям в сединах камышиных,
Заре — застрять в берёзовых вершинах,
И грозам наворчаться попусти.

Оставь им быть. Как сорная трава
Гнездится даже в каменных морщинах,
Так и быльём сумеют порасти

И прошлой жизни вёрсты и пути,
И памяти о всех невозвратимых.
Так помолчим, родной. К чему слова?



LA, July 2, 2009

Не имамы рождественских даров.
Червонно-алые просторы сникли,
И хлебодары гипсовых пиров
Вотще несут свои снопы и сикли.

Пустым остался звёздный наш вертеп,
Фальшивой — царских яблок позолота,
Лишь дни собачьи множились без счёта,
Да шелудивый век дряхлел и слеп.

Я помню этот странный интервал
Меж метастаз летального порока,
Мы ждали окончания урока
И услыхать, эпоха, твой кимвал.

Но вот и гонг. И новый век-шалун
Нам открывает лунные ландшафты,
И мы по ним, как прежде — аргонавты,
Плывём с лукошками для медных лун.

Нас любит моря Ясности волна,
Мы знаем: это — зыбь, а это — суша,
И с каждою путиною всё глуше
Та память, что и лжива, и больна…

От лунной меди кислый вкус во рту
И горькое, в чужом пиру, похмелье,
Как будто утром после новоселья
С бутылками мы сдали и мечту.

Остался только вечный Новый Год —
— кульков и свёртков суетная повесть,
И только неприкаянная совесть
По дну души порой ещё скребёт.




LA, July 1, 2009.

Снег Марьенбурга, ряженый, рязаний,
Зарезанный на угличском крыльце,
Идёт, кружась, осенней сепьи пряней,
О сизом камне, о стальном кольце,

О сполохе аллеи той Кленовой,
О пленности увядших, дальных лет,
О пепле писем, о кончине слова,
Сошедшего в немой янтарный свет,

О клети желтогрудого вагона,
Что, удаляясь, сыплет плети искр,
О том кармине мальтовского звона,
Что, словно полудённый выстрел, быстр.

Аврелий Павла — сир, тяжеловоден
И краткотечней зáмковых румян.
Под клёнами, по-над гранитом сходен
Снег века тает, как речной туман,

Снег Марьенбурга, нежный и поранний,
Кружащийся в желтке вороньих стай,
От бедований и обетований
Скатавшийся в испито-чёрный чай,

Поди ко мне, в объятия изгоя,
И как подушка студит лоб в огне,
Пади, стыди, студи меня собою.
Иди по мне. Иди и обо мне.


LA, June '09

Здравствуй, омут мой темной,
Не признал меня ни знаком,
Иль насытился ты мной,
Или я тебе не лаком?

Что воротишь нос? Навяз
Я постылым излияньем?
Изо тьмы — ни воздыханья,
Из тиши не слышен глас.

Глас ли, глаз — об этих днях
Лазать в вязкие тенёты —
— Что зализывать пустоты
Светотенью на плетнях.

Кладезь солнца, чёрный холл,
Не желаешь слушать притчу?
Я себя отсюда вычту,
Не серчай. Не жди. Ушёл.

Будут, знать, иные дни,
Что поставят в строку лыко,
Спи пока, чернóе лихо,
Как проснёшься — растолкни.

LA, 2009

— Свете мой дальний, печальный, казаний,
Детское лето, не зная терзаний,
Дремлет под веками лет налегке,
Словно котёнок, свернувшись в руке.

Свете мой, память зашилась в шелку,
Шьёт долгополую птицу-тоску,
Свете, за стёклами — волглая мгла,
Ты ль мне велишь, чтоб я это снесла?

Нету на свете окрайны туманней,
Нету короны красней гемикраний,
Нету юдоли страшнее в ночи,
Нет, не снести мне, свете. Молчи.


— Млечная пеночка в синем кругу…
Выноси, деточка, лютую згу,
Выпаши поле вольных болей,
Всякой юдоли бывало и злей.

Где-то вдали, весь окутанный мглою,
Теплится лучик живого жука,
Он — в полусне, как ночная рука,
Что позабыла, как быть ей рукою.

Ты понеси, как котёнка, в руке
Эту лучинку с окраины света.
Я улыбнусь тебе тихо на это
И полечу над тобой налегке.

LA, 2009.

Тогда не пришлось ко двору, теперь.

"Стояла та любимая им нежно-грустная пора ранней осени, когда вся местность наяву робко освещается такой же трогательной сепией, какими бывают старые и ломкие фотографические снимки. Держа под локоть витые ограды опрятных бюргерских предсадий, липы по сторонам улиц обреченно роняли желтые тузы пик на сизую брусчатку, и вагон заблудившейся конки, медленно удаляясь, искрил своей нелепой дугой."

(Волчья доля)

"Ведь поистине только одно тревожило и манило его. Бывали мгновения (весившие века), когда мнилось, что за тонкою стеной быта хоронится главное. В некоторыe такиe минуты эта стена представлялась ему не толще занавесочной кисеи, и сквозь нее непрестанно лился мягко-желтоватый октябрьский свет. Если однажды в пору ранней осени - когда в городах над рельсами конки загорается надпись "Осторожно - листопад!" - Вам доведется пройтись по отлогим холмам старoго прибрежнoго сосняка, и Вы станете пристально глядеть на чуть шевелящиeся, живыe колонны этого охрянoго света, прерывно ниспадающeго из-за скрещенных ветвей на теплый хвойный ковер, то Вы сразу же поймете, отчего ребенку и впрямь верилось, будто Та Сторона - не за горами. Мудрено ли предощутить близкое чудо, когда такие столбы перемежают домашний, явленный сумрак сосновых стволов? Так и в городской своей комнате он долгими пополуденными часами сидел за письменным столом, неусердно уча уроки, и следил за солнечными квадратами, медленно скользившими по паркетным квадратам. Этого урока геометрии не спрашивал требовательный наставник, но обычно нерадивый ученик вытвердил его на всю жизнь. За окном уже вилась летняя пыль, или скрипели под валенками прохожих коричнево протоптанные тропки в хрустком мартовском снегу, а солнце танцовало на паркете и не оставляло мальчика своим великодушным попечением, пока родители были на службе..." [...]

'"А с тобою когда-нибудь было такое?" - вопрошал он, обращаясь к черному зонтику, забытому кем-то в передней у калошной стойки: один, в пустой канцелярии, в конце еще одного, пролетевшаго, словно во сне, присутственного дня. "Ты стоишь у прикрытого жалюзями окна мансарды. Осенний свет лежит на паркете, на стене. Этот свет неслышно и немолчно говорит с кронами вязов в опустевшем дворе. Выйди из дома. Сегодня сентябрь. В бездонно-высоком, прозрачном куполе неба летит клин диких гусей."

"Ты заметил, что осенью небо звенит? К вечеру соберутся тучи, и на изломе своего горнего пути солнце пронзит сизые их нагорья ослепительно чистым лучом. Воздух тонок и робко-застенчив: он здесь. Он словно не здесь. Сполохи рябины окаймляют сады. От влажной земли веет ароматом грибов и палой листвы. Налетевший порыв доносит стук далеких колес. Даль..."'

(Интродукция и рондо)

Bruckner. Symphony No. 7 in E-dur / E major (WAB 107).

(1885 original version. Edition Robert Haas, 1944)

Wiener Philharmoniker. Herbert von Karajan.

April 1989. Karajan's last recording.

Deutsche Grammophon DG CD 429 226.

Карьерист, спесивец, самодур, примадонна среди дирижеров, член НСДАП с 1933 года, женившийся вторым браком на еврейке, любитель личных самолетов и спортивных автомобилей, австриец с примесями греческой и словенской кровей, полвека возглавлявший Берлинскую филармонию (часто -- вопреки желанию оркестра).
Наследник Фуртвенглера.
Один из величайших дирижеров XX-го века.

This interpretation had re-awakened my passion for symphony some 15 years ago, and with it I started my CD collection. Twice I gave it away as a gift, each time investing the recipient with the capacity to appreciate the significance of the gift -- whether that capacity was indeed present or, as usual, filled in by my overzealous intensity, is another matter altogether. Twice I gave it away, each time buying another copy.

This ruthless inflator of conductors' honoraria, this consummate businessman of music, this purveyor of "clear-shod monstrosities", in the words of Jim Sveida, his implacable nemesis, this opportunist then informs his Bruckner with such diabolical beauty, such shimmering, otherworldly mesmerism

that each time, diving into this immortal Seventh, for fleeting moments, I release my grip on the brazen railing of the daily world and life,
catching yet the most evanescent glimpse
of ardor and of madness,
of death and deathless grace,
and of deliverance,
and of redemption.

Milksop \MILK-sop\ (noun) - An effeminate or weak-minded person; an unmanly man.

Milksop comes from Middle English, literally a piece of bread sopped in milk.

***

Moil \MOYL\ (intransitive verb) - 1 : To work with painful effort; to labor; to toil; to drudge. 2 : To churn or swirl about continuously.

(noun) - 1 : Toil; hard work; drudgery. 2 : Confusion; turmoil.

Moil comes from Middle English moillen, "to soak, to wet," hence "to soil, to soil one's hands, to work very hard," from Old French moillier, "to soften, especially by making wet," ultimately from Latin mollis, "soft."

***

Ululate \UL-yuh-layt; YOOL-\ (intransitive verb) - To howl, as a dog or a wolf; to wail; as, ululating jackals.

Ululate derives from Latin ululare, to howl, to yell, ultimately of imitative origin. The noun form is ululation; the adjective form is ululant.

Bruckner. Symphony No. 7 in E-dur / E major (WAB 107).

(Edition Robert Haas)

Kurt Sanderling (1912 -). Radio-Sinfonieorchester Stuttgart.

December 16, 1999. Live Recording. Liederhalle, Stuttgart.

Hännsler 93027, 2001)

Зандерлинг еще жив. На момент этой записи ему 87 лет.

Исполнение -- более нежно и лирично, но и рыхлее, менее собранно, чем у фон Караяна.

Но 87 лет! С ума сойти.

Bruckner. Symphony No. 5 in B flat major (si bémol majeur / B-dur), Novak Edition.

The Cleveland Orchestra. Christoph von Dohnányi.

DECCA. London, 1993.

Ферручио Данте Микеланджиоло Бенвенуто Бузони (1866 – 1924)

Piano Concerto in C major, Op. 39 (BV 247)

EMI

(First studio recording by John Ogdon and Daniell Revenaugh, 1967)

Очаровательно, несмотря на огромный размер.

"Паденье -- неизменный спутник страха,
И самый страх есть чувство пустоты."

(Мандельштам)

***

О ночь без предметов. О отупенье окна, ведущего во двор. О тщательно запертыя двери: о старые обычаи, перенятые безмысленно, заверенные стариной, но толком не понятые. О тишь лестничнаго колодца. Тишь смежных комнат. Тишь в вышине под потолком. О мати: ты единственная, ты, разорвавшая всю эту тишину, тогда, однажды в детстве. Ты берёшь её на себя и говоришь: не бойся, это я. Тебе достаёт мужества для того, чтоб в самой чёрной ночи быть этой тишиною ради того, кто страшится, кто пропадает от страха. Ты зажигаешь свечу, и тотчас становишься шорохом. Вот ты держишь свечу пред собою и говоришь: это я, не бойся. Вот ты снова ставишь её, медленно-медленно, и сомненья больше нет: это ты, ты ― свет, облекающий привычные, родные предметы, собравшиеся здесь безо всякаго злого умысла: добрые, простые и однозначные. И если что-то зашевелится в стене, или что-то скрипнет половицею в сенях, ты только улыбнёшься, улыбнёшься на светлом фоне, улыбнёшься совсем прозрачно в оробевшее лицо, которое ищет в тебе, как если б ты была причастна и поверена тайне всякаго шелеста, и согласна и в уговоре с ним... Есть ли такая власть, что во всём земном владычестве сравнится с твоею властью? Ведь князи упокоились и таращатся незрячими очами, так что и сказитель не в силах их отвлечь. На персях их почившей фаворитки лежит тень ужаса, что полнит её хворью и томленьем. А ты приходишь и оставляешь всё чудовищное позади, становясь перед ним, заслоняя его: но не как занавес, который можно было бы прорвать в любом месте. Нет, ты встаёшь перед ним, как если б ты обогнала его, придя на зов нуждавшегося в тебе. Как если б ты намного обогнала всё, что только могло придти, и теперь предшествуешь лишь одному твоему поспешанию, лишь одному твоему вечному пути,

лишь одному полёту твоей любви.


***


O Nacht ohne Gegenstände. O stumpfes Fenster hinaus, O sorgsam verschlossene Türen; Einrichtungen von alters her, übernommen, beglaubigt, nie ganz verstanden. O Stille im Stiegenhaus. Stille aus den Nebenzimmern, Stille hoch oben an der Decke. O Mutter: o du Einzige, die alle diese Stille verstellt hat, einst in der Kindheit. Die sie auf sich nimmt, sagt: erschrick nicht, ich bin es. Die den Mut hat, ganz in der Nacht diese Stille zu sein fuer das, was sich fürchtet, was verkommt vor Furcht. Du zündest ein Licht an, und schon das Geräusch bist du. Und du hälst es vor dich und sagst: ich bin es, erschrick nicht. Und du stellst es hin, langsam, und es ist kein Zweifel: du bist es, du bist das Licht um die gewohnten herzlichen Dinge, die ohne Hintersinn da sind, gut, einfältig, eindeutig. Und wenn es unruhigt in der Wand irgendwo, oder einen Schritt macht in den Dielen: so lächelst du nur, lächelst, lächelst durchsichtig auf hellem Grund in das bangsame Gesicht, das an dir forscht, als wärst du eins und unterm Geheimnis mit jedem Halblaut, abgeredet mit ihm und einverstanden. Gleicht eine Macht deiner Macht in der irdischen Herrschaft? Sieh, Könige liegen und starren, und der Geschichtenerzähler kann sie nicht ablenken. An den seligen Brüsten ihrer Lieblingin überkriecht sie das Grauen und macht sie schlottrig und lustlos. Du aber kommst und hältst das Ungeheuere hinter dir und bist ganz und gar vor ihm; nicht wie ein Vorhang, den es da oder da aufschlagen kann. Nein, als hättest du es überholt auf den Ruf hin, der dich bedurfte. Als wärest du weit allem zuvorgekommen, was kommen kann, und hättest im Rücken nur dein Hereilen, deinen ewigen Weg, den Flug deiner Liebe.


(RMR. "Die Aufzeichnungen des Malte Laurids Brigge")

Истинно говорю я вам,
любовь есть Бог,

а Он ― сильнее
боли,
страха,
и самой самости.

***

Verily I say unto you,
love is God,

and He is stronger
than pain
or fear
or even the self
itself.

А вообще-то все это -- соблазн.
Френдизация, вечеринки, самовлюбленно умножаемые тексты,
суета...

Что не соблазн? У всех, конечно, разное.
У меня -- море, музыка, книги, неспешная беседа.

Пошленько, наверное, высказано.
Пафосно, как теперь говорят.
Ну, простите, поэты.
Лучше пока не умею.

Пока все еще не знаю, к чему придти.
Но уже понял, чего не надобно.

И не снобизм вовсе в этом говорит, а, напротив,
сокрушение сердца.

Ведь соблазн, по-моему, это не хорошо и не худо.
Это просто излишне. И, следовательно, ненадобно.

***

P.S.

Да, я снова пытаюсь себя в этом убедить,
кто бы смог усомниться в твоей правоте.

Быть любимым -- значит возгораться.
Любить -- значит светить лампадою,
напитанной неисчерпаемым елеем.

Быть любимым -- преходить,
Любить -- пребыть до скончания века.

***

"Geliebtsein heißt aufbrennen. Lieben ist: Leuchten mit unerschöpflichem OEle. Geliebtwerden ist vergehen, Lieben ist dauern." (Rainer Maria Rilke. "Die Aufzeichnungen des Malte Laurids Brigge")